Неточные совпадения
Левину невыносимо скучно было в этот вечер с дамами: его, как никогда прежде, волновала мысль о том, что то недовольство хозяйством, которое он теперь испытывал, есть не исключительное его положение, а общее условие, в котором находится дело в России, что устройство какого-нибудь такого отношения рабочих, где бы они работали, как у мужика на половине дороги, есть не мечта, а задача, которую необходимо решить. И ему казалось, что эту задачу
можно решить и должно
попытаться это сделать.
Вьюга все еще бесилась,
можно было думать, что это она дергает и раскачивает вагон,
пытается сорвать его с рельс. Локомотив, натужно посвистев, осторожно подтащил поезд к перрону дачного поселка. Самгин вышел из вагона в кипящую холодную пену, она тотчас залепила его очки, заставила снять их.
Какая-то сила вытолкнула из домов на улицу разнообразнейших людей, — они двигались не по-московски быстро, бойко, останавливались, собирались группами, кого-то слушали, спорили, аплодировали, гуляли по бульварам, и
можно было думать, что они ждут праздника. Самгин смотрел на них, хмурился, думал о легкомыслии людей и о наивности тех, кто
пытался внушить им разумное отношение к жизни. По ночам пред ним опять вставала картина белой земли в красных пятнах пожаров, черные потоки крестьян.
Он снова захохотал, Дронов. А Клим Иванович Самгин, пользуясь паузой,
попытался найти для Дронова еще несколько ценных фраз, таких, которые не могли бы вызвать спора. Но необходимые фразы не являлись, и думать о Дронове, определять его отношение к прочитанному — не хотелось. Было бы хорошо, если б этот пошляк и нахал ушел, провалился сквозь землю, вообще — исчез и, если
можно, навсегда. Его присутствие мешало созревать каким-то очень важным думам Самгина о себе.
Наши, то есть Посьет и Гошкевич, собрались идти на гору посмотреть виды,
попытаться, если
можно, снять их; доктор тоже ушел, вероятно, искать немцев.
Ну-с, так ваше дело или дело, которое интересует вас, — продолжал он, — ведено скверно, хороших поводов к кассации нет, но всё-таки
попытаться кассировать
можно, и я вот написал следующее.
Можно даже высказать такой парадокс: славянофилы, взгляды которых, кстати сказать, я в большей части не разделяю, были первыми русскими европейцами, так как они
пытались мыслить по-европейски, самостоятельно, а не подражать западной мысли, как подражают дети.
Дня через два вода в реке начала спадать, и
можно было
попытаться переправиться на другую ее сторону. Буреломный лес хотя и продолжал еще плыть, но не уносился в море, а застревал на баре.
Впрочем, я с благодарностью вспоминаю об этих своеобразных состязаниях. Гимназия не умела сделать интересным преподавания, она не
пыталась и не умела использовать тот избыток нервной силы и молодого темперамента, который не поглощался зубристикой и механическим посещением неинтересных классов…
Можно было совершенно застыть от скуки или обратиться в автоматический зубрильный аппарат (что со многими и случалось), если бы в монотонную жизнь не врывались эпизоды этого своеобразного спорта.
В своей «Критике философских предубеждений против общинного землевладения» он, пользуясь терминологией гегелевской диалектики,
пытался показать, что
можно миновать средний капиталистический период развития, доведя его до крайнего минимума, почти до нуля.
Словом сказать, на целую уйму вопросов
пытался я дать ответы, но увы! ни конкретности, ни отвлеченности — ничто не будило обессилевшей мысли. Мучился я, мучился, и чуть было не крикнул: водки! но, к счастию, в Париже этот напиток не столь общедоступный, чтоб
можно было, по произволению, утешаться им…
Они
пытались доказать мне, что уши тоже
можно рвать, но это не убеждало меня, и я с торжеством говорил...
В тёмном небе спешно мелькали бледные окуровские молнии,
пытаясь разорвать толстый слой плотных, как войлок, туч; торопливо сыпался на деревья, крыши и на и землю крупный, шумный летний дождь — казалось, он спешит как
можно скорее окропить это безнадёжное место и унести свою живительную влагу в иные края.
Подали чай. Разговор стал более общим, но уже по одной внезапности, с которой все замолкали, лишь только Рудин раскрывал рот,
можно было судить о силе произведенного им впечатления. Дарье Михайловне вдруг захотелось подразнить Пигасова. Она подошла к нему и вполголоса проговорила: «Что же вы молчите и только улыбаетесь язвительно? Попытайтесь-ка, схватитесь с ним опять», — и, не дождавшись его ответа, подозвала рукою Рудина.
— Ну, нет, Михайло Иванович, —
попытался я возразить, — еще рано. До N доедем, а там и ночлежничать
можно.
— Что вы, Михайло Иванович! —
пытаюсь я протестовать в таких случаях. — Станок бы еще
можно сегодня…
Руфин смиренно кладет под мышку свою фуражку и уходит медленною жидовскою походкой, как бы изображая всей своей фигурой: «Нет, не все еще испробовано;
можно было еще
попытаться!»
Андрей Иванович сидел у стола, положив кудлатую голову на руку и устремив блестящие глаза в окно. Он был поражен настойчивостью Александры Михайловны: раньше она никогда не посмела бы спорить с ним так упорно; она
пытается уйти из-под его власти, и он знает, чье тут влияние; но это ей не удастся, и он сумеет удержать Александру Михайловну в повиновении. Однако, чтоб не давать ей вперед почвы для попреков, Андрей Иванович решил, что с этого дня постарается как
можно меньше тратить на самого себя.
Впрочем, на бога я мало рассчитывал. Бог — это была власть официальная; ей, конечно, нужно было воздавать почет, но многого ждать от нее было нечего. Была другая сила, темная и злая, гораздо более могущественная, нежели бог. Молиться ей было глупо, но
можно было
пытаться надуть ее.
Он
пытался утверждать, что религия есть дело совести каждого человека и что
можно быть коммунистом и верующим христианином.
Спенсер
пытался обосновать свою эволюционную философию на науке, но как изменилась с его времени сама наука,
можно видеть хотя бы из книги Лебона «Эволюция материи».
Так, например,
можно бы
попытаться доказать ему, что если бы епископы ездили почаще и попроще — без больших сборов и торжественных оповещений о том, что они «скоро будут и непременно прибудут», то завязывающиеся у духовенства распри с мирянами не тянулись бы до тех пор, пока им угрожал ожидаемый наезд.
Я получил и получаю много писем от незнакомых мне лиц, просящих меня объяснить в простых и ясных словах то, что я думаю о предмете написанного мною рассказа под заглавием «Крейцерова соната».
Попытаюсь это сделать, т. е. в коротких словах выразить, насколько это возможно, сущность того, что я хотел сказать в этом рассказе, и тех выводов, которые, по моему мнению,
можно сделать из него.
Но вот являются еще особливые случаи более интересных побегов, которые, конечно, предприняты не с целью бродяжить, а, вероятно, с иными, более основательными планами. Эти планы мы и
попытаемся разгадать и, если
можно, объяснить.